Лилит: Клятва на крови [Гарри Поттер] - Мара Вран

— И долго ты собираешься играть в призрака? — её голос был тихим, но резал пространство, как стекло. — Почему ты следишь за мной весь день, Блэк? Словно стервятник.

Сириус сглотнул. Близость её тела, запах её кожи в этом замкнутом пространстве мгновенно ударили в голову, сводя с ума.

— Я не слежу, — хрипло ответил он, делая шаг назад, пытаясь сохранить дистанцию. — Просто присматриваю. Ты выглядела… нестабильно утром. Уизли отлично справляется с тем, чтобы привести тебя в чувство.

— Уизли? — Лилит опасно прищурилась, отталкиваясь от двери и делая шаг к нему. — Так вот в чем дело? Ты решил передать меня с рук на руки? Решил, что мне нужен солнечный мальчик, а ты милостиво отойдешь в сторону и будешь страдать в углу?

— Да, черт возьми! — вдруг взорвался Сириус, теряя контроль. Он шагнул ей навстречу, нависая над ней, его лицо исказилось от боли. — Потому что это правильно! Ты смеялась с ним, Лилит! Ты была живой! А что принесу тебе я? Посмотри на меня! Я сломан! Во мне нет ничего, кроме тьмы, ярости и Азкабана! Я даже со своим лучшим другом поступил как животное!

— Не смей решать за меня! — прошипела она, не отступая ни на дюйм, вскидывая подбородок. — Ты думаешь, ты один здесь сломан? Ты думаешь, я — нежная принцесса, которой нужно прятаться за спиной весельчака? Моя душа чернее твоей, Сириус! Мы одинаковые! Но ты трус, если думаешь, что сможешь просто запереть себя в клетку и наблюдать за мной издалека!

— Это не трусость, это спасение! — рыкнул Сириус, его руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — Ты не понимаешь, о чем просишь! Я уничтожу тебя. Я сожру весь твой свет, всё, что в тебе осталось хорошего. Нам нельзя быть вместе, Лилит, это безумие, это выжжет нас обоих!

— Тогда гори, — выдохнула она, глядя ему прямо в губы с пугающей, отчаянной решимостью.

И эта фраза сорвала последний замок на его цепях.

Зверь внутри Сириуса взвыл и вырвался на свободу. Рациональность, самоконтроль, жертвенность — всё это сгорело в пепел в долю секунды.

Он бросился на неё с грацией голодного хищника. Сириус с силой впечатал Лилит спиной в дверное полотно — не грубо, но так сокрушительно властно, что из её легких выбило воздух. Она инстинктивно вскинула руки, чтобы упереться ему в грудь, но он не дал ей и шанса на сопротивление. Одной рукой он перехватил оба её тонких запястья, с силой, но без боли вжимая их в дерево над её головой, намертво лишая возможности вырваться.

А затем он поцеловал её.

Это не было похоже на нежность. Это было жадное, отчаянное столкновение. Поцелуй был жестким, собственническим, пробующим на вкус и подчиняющим. Сириус целовал её так, словно умирал от жажды в пустыне, а она была его единственным источником воды. В этом поцелуе была вся его боль, вся сдерживаемая страсть, вкус крепкого кофе, горечь Азкабана и темная, первобытная магия. Свободной рукой он зарылся в её пастельно-розовые волосы, откидывая её голову назад, углубляя поцелуй, не давая ей опомниться, дыша ею, поглощая её.

Лилит замерла на микросекунду, оглушенная этой лавиной, этой первобытной силой, прижавшей её к двери. Её тело инстинктивно напряглось… а затем сдалось.

Она не стала вырываться. Вместо этого Лилит ответила — так же яростно, так же бескомпромиссно. Она разомкнула губы, впуская его, отвечая на это исступленное безумие с равной жаждой. Девушка вывернула кисти в его стальной хватке, переплетая свои пальцы с его, и ответила на поцелуй с такой отдачей, что Сириус глухо, почти по-звериному зарычал ей в губы.

В этой полутемной комнате больше не было ни благородных жертв, ни света, ни Джорджа. Были только двое сломанных людей, чьи тени наконец-то слились воедино, отказываясь отпускать друг друга, даже если это означало падение в самую глубокую бездну.

На грани фола…

Когда ярость поцелуя наконец спала, она не оставила после себя ни стыда, ни неловкости. Только оглушительную, вибрирующую тишину и тяжелое, рваное дыхание на двоих.

Сириус медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, ослабил хватку на её запястьях. Но не отпустил. Его пальцы съехали вниз, ласково и судорожно поглаживая покрасневшую кожу на её тонких руках. Он не отстранился — он прижался своим лбом к её лбу, закрыв глаза, сжав её в своих объятиях с такой отчаянной нежностью, словно она была единственным воздухом во всей этой проклятой Вселенной.

Его губы, все еще горячие и влажные, мягко, почти невесомо коснулись её дрожащего подбородка, затем перетекли к скуле, коснулись виска. Это была уже не агрессия — это было чистейшее, обнаженное удовольствие от её близости, жадное стремление запомнить каждую секунду этого момента. Лилит не отодвинулась. Напротив, она сделала выдох, который прозвучал как тихий, сладостный вздох капитуляции, и сильнее уткнулась носом в изгиб его шеи, впитывая запах озона, кофе и старого табака.

Они стояли, сплетенные в темноте библиотеки, чувствуя, как бешено, в едином ритме стучат их сердца. Бездна не сожрала их — она приняла их союз.

Внезапно из коридора через толстое дерево двери донеслись возбужденные голоса, глухой топот ног и громкое, тревожное хлопанье тяжелых крыльев.

— Лилит! — громко позвал Гарри, и в его голосе слышалась острая, нестираемая тревога. — Лилит, ты где?! Сюда!

Они разом замерли. Волшебство момента рассеялось, уступив место суровой реальности. Сириус медленно открыл глаза; его серые зрачки всё еще были расширены от нахлынувшей страсти, но в них уже возвращался стальной блеск. Он ладонью мягко провел по её щеке, поправил растрепавшуюся нежно-розовую прядь и тихим, глубоким шепотом произнес:

— Идем. Нас зовут.

Лилит глубоко вздохнула, собирая свою броню заново, застегнула верхнюю пуговицу мантии и, повернув замок, вышла в коридор. Сириус шаг в шаг следовал за ней, словно её незримая, мрачная тень.

В гостиной собрались абсолютно все. Атмосфера солнечного утра, которую так бережно выстраивал Джордж, рухнула в одно мгновение, сменившись липким, тягучим предчувствием беды.

В центре комнаты стоял Гарри, сжимая в руке тяжелый, плотный конверт из пергамента. Рядом переминалась с ноги на ногу Молли Уизли, судорожно прижимая руки к груди. Артур, Рон, Гермиона и даже Римус, бледный и молчаливый, стояли